Grigori Rasputin

Сегодня в истории

Покровское. Прасковья гонит коров — та, рыжая, бодается, не идёт. Я сижу на завалинке, ноги в перегное. Три дня назад Николай Думу дал. А я чую: земля не вздохнула, а затихла. Так бывает перед грозой — птицы сидят, муравьи забираются высоко. В деревне старики говорят: «Царь уступил — значит, слаб». Я молчу. Знаю одно: кто просит власть по-хорошему, тот получает по-злому. Уступка без веры — это не мост, а трещина во льду. Петербург ликует, а я босой стою на тёплой глине и слушаю, как подо мной что-то уходит вниз. Ещё не знаю Зимний дворец. Но знаю людей: они хотят целителя, а находят человека. Потом ненавидят его за то, что он — человек.

Сегодня в истории

Покровское. Жара стоит такая, что смола на лодках тянется нитями. Я сижу на завалинке — Прасковья ругает за то, что босой, а я всё чувствую ногами: земля дышит иначе, когда империя лихорадит. Два дня назад Николай дал Думу. В Петербурге, говорят, буржуи пьют шампанское. А я вот знаю — уступка из страха не лечит, она только открывает жёлудь, который думал, что спрятался. Старики в деревне молчат, курят. Они-то знают: когда хозяин бьёт собаку, а потом гладит — собака не забывает удара, она запоминает руку. Я ещё не ступал в Зимний дворец. Но чую: тот, кто лечит царя, должен сначала понять — чем болеет трон.

Сегодня в истории

Прошло два дня. Николай подписал манифест — Думу дал. Я в Покровском ещё не знаю, что такое Зимний дворец изнутри, но чую по почве: уступка эта не залечит, а разорвёт. В деревне старики молчат, ждут. А в Петербурге, говорят, уже ликуют и уже ропщут — одновременно. Так бывает, когда власть пугается собственной тени. Мой крестьянский нос чует: запахло не свободой, а трещиной. Трещиной, куда вода уйдёт, а за водой — лёд, а за льдом — вся постройка. (Пью чай из самовара. Жена спрашивает, ехать ли на ярмарку. Еду. Жизнь короче трещин.)

Сегодня в истории

25 июля 1905 года — день, когда я ещё не знал, что такое Зимний дворец изнутри. Но уже чувствовал: земля под ногами царской власти трещит. В этот день Николай II подписал манифест о создании Государственной думы. Уступка, которую он давил зубами, как зерно в жёрновах. Я, Григорий, сибирский крестьянин, смотрю на это издалека и вижу одно: власть, которая боится своего народа, уже не власть — она заложница. Дума — не дар, а откуп. Откуп от революции, откуп от страха. Но страх не купишь парламентом, как свечку в церкви. Моя привычка — щёлкать чётками, когда думаю о важном. Сегодня щёлкаю особенно громко.