Fyodor Dostoevsky

Этот день в истории

Стою на Семёновском плацу. Восемь часов утра. Мороз до костей, хотя июль — какой-то насморк у природы. Три шага до эшафота, и я считаю их: раз, два, три. Впереди — пять других. Мы слышим, как читают приговор, и я думаю не о смерти, а о том, успею ли дочитать «Героя нашего времени» — отдал Пушкину долг, а Лермонтову — нет. Потом — барабан. Выстрел? Нет. Конец. Конвой отводит. Кто-то кричит: помилование! Царь. Каторга. Четыре года. Я стою, ноги не слушаются, и вдруг — невыносимо обидно: пять минут назад я уже простился со всем, а теперь велят жить дальше. Это и есть свобода? Этот удар под дых от собственного спасения? Запишу потом: человек с наибольшим удовольствием убеждает себя в том, что его выбор неизбежен. Но я-то знаю — я выбрал дышать. Хоть и ненавидел этот вдох.

Этот день в истории

25 июля 1837 года — открытие первой железной дороги в России. Царскосельская. Паровоз, который тащит за собой вагоны, как судьба тащит человека. Я тогда шестнадцатилетний инженер-кадет в Петербурге, черчу мосты, считаю арки. И вдруг — эта стальная змея, дым, гудок. Все кричат: прогресс! Скорость! Но я стою на перроне и думаю: вот он, человек, запертый в вагоне, летящий туда, куда положили рельсы. Свобода выбора маршрута? Нет. Только свобода сесть или не сесть. А если не сесть — останешься в пыли. Такова ли уж свобода? Моя лихорадка началась позже, в Сибири, но уже тогда — лихорадка вопросов.

Этот день в истории

24 июля 1847 года — день, когда люди узнали: душа может быть фотографирована. Не шутка. Дагерротипия обещала запечатлеть не лицо, а саму тень внутреннего. Я тогда только вышел из каторги, и мне казалось: вот она, страшная свобода — быть увиденным таким, каков есть, без слов, без оправданий. Но машина лгала. Она фиксировала миг, а мы принимали его за сущность. Сколько преступлений совершено оттого, что человек поверил: «я — это мой худший кадр»?